Это запах корицы, но привкус ванили. Это я не пишу, а тихонечко брежу. Это песенку крутят на старом виниле, называется песенка «Tombe la neige».
Это в воздухе что-то витает и дразнит. Это я говорю с тобой и не затем ли, чтоб лечиться от приступов словобоязни? Небо снегом бинтует замёрзшую землю.
Снег едва ли стерильный, но всё-таки свежий. «Не поедем давай, – говорю, – на работу!» Это крутится песенка «Tombe la neige». Это в воздухе, в воздухе, в воздухе что-то…
В густом вечернем транспортном потоке он движется домой в своей машине в Москве, в Самаре, во Владивостоке – не важно где, не станет трасса шире, ведущая домой… Она всё уже, и хочется свернуть на повороте, хотя нельзя, конечно: стынет ужин. А если нет, на стол скорей накройте. Иначе он свернёт, мужчина этот, поскольку всё ему осточертело и хочется не осени, а лета, и хочется ко мне душой и телом.
А я живу за правым поворотом, и даже руль всё время вправо тянет. Мужчина возвращается с работы. Он Робинзон. Один. Островитянин. Кричат клаксоны злыми голосами. Он вспоминает всю меня – по кадру. Он заблудился в чаще. Он Сусанин. Он не на ту заехал эстакаду – не в те края – в Шанхай, Париж, Панаму? Он пятницу глотает, как отраву. Он едет мимо знака «только прямо» и думает, как он свернёт направо.
Я ёлочный шарик, за шкаф закатившийся чудом, когда остальные игрушки в коробку убрали. Я пыль вытираю, под радио мою посуду, смотрю, как вращаются вещи в машине стиральной, стараюсь быть точной и в целом к чему-то пригодной, ругаю себя за медлительность и косорукость… Но ты-то ведь знаешь, что я остаюсь новогодней, ты знаешь, какая во мне уязвимая хрупкость, и как по-сорочьи кошусь на блестящие бусы, и слабость мою к фейерверкам и праздничным яствам… Я шарик. Вокруг сапоги и тяжёлые бутсы. Но я их давно научилась не слишком бояться. Мне страшно другое: что я неуместна в июле, тем более, ты, как всегда, очень занят в субботу, ты должен возделывать грядки, окуривать ульи… А это, конечно, не время для Нового года.
Надо быстро выбежать из-под душа и в кровать забраться, пока тепло. Надо спрятать голову под подушку – под моё единственное крыло –
там ведь пух, перо, белизна… И новость, что со мной не встретишься утром ты, там не так печальна. Меня уносит в область лунной лечащей красоты на крыле подушки – уносит ветер, а какой не знаю – пассат? муссон?.. До чего сегодня темно на свете! Хочешь, позвоню тебе прямо в сон?
Столько новой нежности в старых граблях, что на них не страшно потанцевать. Мы опять дерёмся на острых саблях, и с разгона бьётся в забор кровать.
Это сон, конечно же. Просто душно: придавили голову пух, перо… Осторожно гляну из-под подушки. Как снаружи? В общем-то, всё старо:
дождь идёт, стучат кастаньеты капель. Мы танцуем с саблями под луной. Бледнолицый призрак любимых грабель неотвязно тащится вслед за мной.
Нелюбимые дети мешают своим матерям – слишком громко стучат по тарелке и громко жуют, и имеют привычку игрушки ломать и терять… Нелюбимых детей не отправят, конечно, в приют,
их не станут лупить. Эти матери знают свой долг… Правда, сказок не будет. Пустяк: эти дети хитры – их во сне навещают Незнайка, дракон, диплодок – говорят о мультфильмах, о правилах новой игры, [ Читать далее...→ ]
Он и золушка с мачехой, он и старик со старухой, но такие слова говорит в телефонное ухо, но такие записочки мне оставляет под камнем – просыпаясь, ищу их, песок разгребая руками.
Он мне пишет: «Скучаю смертельно, работаю плохо: не успел перебрать обязательный центнер гороха, а сегодня отправлюсь обратно закидывать невод. Как хочу я сидеть с тобой рядом! Желательно слева».
Проступают сердечки на дне моей чашки кофейной. Нам, конечно, помогут и рыбка, и тётушка фея – нарисуют, потом оживят целый ворох картинок, где он будет со мной танцевать. Без хрустальных ботинок...
Я не хочу разговаривать с этим – тем, кто рисует невзлётные полосы, чёрные полосы вечных препятствий. Я говорю с самым лучшим на свете – с тем, кто заводит мне за ухо волосы, кто надевал мне носочки на пятки,
с тем, кто, сажая картошку и флоксы, держит во рту моё имя безуглое – под языком, как от боли пилюлю, – кто от меня не сбежал, не отрёкся, кто, если долго не видим друг друга мы, ежеминутно встревожен: люблю ли…
Я говорю с ним про сны и погоду, или про март, расплескавшийся лужами, или про кошек, вопящих на крыше. Я говорю просто так, что угодно…
Как он меня зачарованно слушает! Как он меня безошибочно слышит!
Все знают с детства: мальчики не плачут. Они живут и терпят помаленьку. Они не плачут, если неудача. Не дуют на разбитую коленку. Они спрягают сильные глаголы. Они без страха думают о жабах. Они болеют разве что футболом, а прочие болезни – участь слабых. [ Читать далее...→ ]
Когда сгорит бумажный самолётик, И все поймут: он был ненастоящий, То в серой горстке пепла вы найдёте Сокровище моё - мой чёрный ящик.
В нём будет всё про мокрую аллею, Свет фонаря под сомкнутые веки, Про то, о чём ни капли не жалею... Уверенность в случайном человеке, С которым самолётик мы сложили И ринулись в нелётную погоду Парить над вашей глиной, тёмной, жирной, Кружить в обнимку, весело и гордо...
Он был хорош, мой лётчик-испытатель. И странно, что нас сбили, кроме шуток. Никто меня не предал, перестаньте! Мне просто не хватило парашюта.
Я забыла давно, как молчать в телефонную трубку. Позвонить и молчать. Просто впитывать голос, как губка. Я забыла давно, что такое – любить без ответа. Телефон-автомат, как копилку, кормили монеты.
И швырялась листвой та последняя школьная осень. На уроки, спеша, я надеялась: может, не спросят? А тяжёлый портфель мне мешал и оттягивал руку. И шаги за спиной я твои узнавала по звуку.
Я звонила тебе, чтобы просто погреться о голос. А потом всё сошлось. Как пасьянс. А потом – раскололось. И твой номер давно незнаком записным моим книжкам. Я и так его помню, как многое, ставшее лишним...
Своей улыбкой, кривой, как сабля, его я раню, а не хотела. Душа и тело поют в ансамбле, фальшивят хором, но громче – тело. Оно устало от «нет просвета», оно желает накрыться пледом. Оно жалеет о том, что лето ушло и осень уходит следом…
Крупою снежной заправив лужи, кто варит кашу из льдинок талых? Вы шарф на шею мотайте туже, как Айседора его мотала… Мы могикане открытых лоджий: на них мы курим, хоть мёрзнем очень. Смотрите – листья остались, вот же! А значит – осень. Пока что – осень.
И «Нет просвета», – он мне напишет... И без просвета начнём неделю. Но бес просвета жарою пышет в здоровом духе, здоровом теле. Ему нет дела до снежной крошки, до туч, гонимых холодным ветром. Он строит рожи и ставит рожки. Он – бес просвета, наш бес просвета!
Фото
Видео
Ответы
Вызвать на дуэль
Ставка за Лидера
Блог →
